Национальный цифровой ресурс Руконт - межотраслевая электронная библиотека (ЭБС) на базе технологии Контекстум (всего произведений: 468702)
Консорциум Контекстум Информационная технология сбора цифрового контента

У черты заката (270,00 руб.)

0   0
Первый авторСлепухин Юрий Григорьевич
Страниц433
ID13573
АннотацияНа примере судьбы живописца-реалиста Жерара Бюиссонье показана трагедия художника, чьи эстетические принципы вступают в противоречие с требованиями его «среды обитания». Герой эмигрирует из Франции, надеясь найти признание южноамериканской публики, но и в Аргентине его полотна оставляют зрителей равнодушными. Не выдержав испытания нуждой, Жерар идет на сделку с совестью – по заказу богатого коллекционера пишет несколько порнографических картин. Осознанию своего нравственного падения способствует встреча с юной аристократкой Беатрис Альварадо, полюбившей Жерара и видящей в нем незаурядную творческую личность, человека высокой морали... Духовный крах художника, изменившего своим принципам, закономерно приводит его к трагическому концу.
Кому рекомендованоДля широкого круга читателей.
Слепухин, Ю.Г. У черты заката / Ю.Г. Слепухин .— 1980 .— 433 с.

Предпросмотр (выдержки из произведения)

Все казалось бредовым — и эта жара за две недели до Нового года, и воткнутая в черное небо белая, словно раскаленная прожекторной подсветкой, огромная игла Обелиска, и — главное — то, что он сам, Жерар Бюиссонье, стоит сейчас здесь, на этой опутанной неоновым серпантином улице, за тысячи миль от ближайшего французского порта. <...> И неизвестно — кого же, наконец, следует отнести к категории ослов: публику или его самого, Жерара Бюиссонье? <...> — Если не ошибаюсь, сеньор Бюиссонье?—раздался за его спиной незнакомый голос, произнесший испанские слова с сильным ино странным акцентом. <...> 3 Жерар ответил не сразу. <...> С таким же успехом могла прийти танцевать в купальном костюме... или вообще без ничего. <...> Вы знаете, у нас н а этот счет строго: если артистка снимается в купальном костюме, то он должен быть строго по регламенту. <...> Брэдли, одетый по-домашнему, в пестрой гавайской распашонке, встретил его радушно. <...> Взять хотя бы старика Руффо — знаете небось, кожевенный король? <...> У него еще здоровенная такая реклама на крыше Эдифисио Вольта, неоновая: «Кожи Руффо — лучшие в мире»... <...> — Так что вы начали рассказывать об этом Руффо? <...> Вы помните, я рассказал вам о вкусах старика Руффо в отношении картин? <...> Это так же верно, как то, что меня зовут Аллан Райбэрн Брэдли. <...> Чере? авеню Санта-Фе наискось, на крыше многоэтажного дома, крутится огромная зеленая автопокрышка, и под нею каждые пять се кунд оранжевым пламенем вспыхивает выписанное стилизованным готическим курсивом слово «Файрстон». <...> «Лучшие покрышки называются Файрстон», «Только Файрстон для вашего автомобиля», «Файрстон экономит для вас на каждом километре пути», «Ваше свадебное путешествие окажется еще более приятным с покрышками Файрстон»... <...> Во Франции покрышек Файрстон он не видел, там был Мишлен — потешный, составленный из надутых резиновых камер человечек в авто мобильных очках, похожий на распухшего водолаза в скафандре. <...> Очень <...>
У_черты_заката.pdf
Стр.1
Стр.2
Стр.3
Стр.4
Стр.5
У_черты_заката.pdf
Слепухин Юрий Григорьевич У ЧЕРТЫ ЗАКАТА Роман Санкт-Петербург 1980
Стр.1
ЧАСТЬ I Мы живем в двадцатом столетии Последний посетитель ушел в четверть десятого; с полчаса салон пустовал, потом появилась молодая пара. Не задерживаясь, они тороп ливо прошлись вдоль развешанных по стенам холстов и направились к выходу, негромко болтая и пересмеиваясь. Человек, сидящий на диванчике в углу салона, поднял голову и устало прищурился вслед ушедшим. На больших часах над выходом обе стрелки сошлись на десяти. Да, посетителей больше не будет. Служитель в серой ливрее вышел из боковой двери и начал выключать софиты. Человек медленно поднялся с дивана. Конечно, не надо было связываться с этой затеей. На деньги, которые уплачены за помещение, он вполне мог бы прожить пару месяцев, если не больше. А теперь? Впрочем, не исключена еще возможность, что завтра что-нибудь купят. Маклеры обычно покупают в последний день выставки, когда художник более сговорчив. Хотя и это маловероятно. Развешанные вокруг картины — его собственные картины, которые никто не хочет покупать,— вызывали жалость и отвращение. Опустив голову, чтоб их не видеть, он медленно побрел к выходу. Человек стоял на углу, сцепив за спиной пальцы, и попыхивал трубкой, морщась от горечи дешевого табака. Сотни автомобилей катились мимо непрерывным сверкающим потоком, в глазах рябило от разноцветных вспышек рекламного электричества, из соседнего бара доносились обрывки танцевальной музыки. Шумливая южная толпа, праздная и беззаботная в этот субботний вечер, теснилась вокруг, и в этой толпе он был одинок — словно отделенный от всех невидимой, но непроницаемой стеной. Да хоть застрелись он сейчас здесь—в самом центре Буэнос-Айреса, на углу Флориды и Коррьентес, — его смерть никого не заинтересует, разве что какого-нибудь безработного репортера... 1
Стр.2
Трубка погасла, он выколотил ее о каблук и принялся снова набивать табачной трухой со дна кисета. Декабрьская ночь была душной, стены домов и рифленые плитки тротуара щедро отдавали накопленный за день зной. Все казалось бредовым — и эта жара за две недели до Нового года, и воткнутая в черное небо белая, словно раскаленная прожекторной подсветкой, огромная игла Обелиска, и — главное — то, что он сам, Жерар Бюиссонье, стоит сейчас здесь, на этой опутанной неоновым серпантином улице, за тысячи миль от ближайшего французского порта. Франция, Париж... Облетевшие каштаны и острые шиферные крыши, лабиринт узких горбатых переулков Монмартра, гул зимнего ветра в мостовых пролетах, медленное движение барж, тысячелетние камни и воздух, этот неповторимый воздух Парижа... Зачем только он оттуда уехал, зачем отправился искать признания на чужбине? Как можно было думать, что тебя поймут и оценят чужеземцы — после того, как не поняли соотечественники... — Что ж, не ты первый, не ты последний,— пробормотал он вслух, зажигая спичку.— Утешайся хоть этим... Человек стоял, сутуло опустив плечи, в понурой позе усталого мастерового. Но это не была радостная усталость после работы, и она пришла не сегодня и не вчера; уже несколько месяцев, ложась ли спать, просыпаясь ли, он чувствовал себя одинаково усталым — хронически усталым от этой собачьей жизни, от вечного безденежья, от несокрушимого равнодушия публики. И от сомнений, бороться с которыми становится все труднее. Мы живем в первое десятилетие атомной эры, на переломе самого грозного века человеческой истории. Пятьдесят миллионов убитых в последней войне, Орадур, Дахау, Дрезден и Хиросима; может быть, после всего этого действительно нельзя продолжать жить так, как пытался жить он — этаким новым Ван-Гогом,— не знать ничего, кроме работы, скитаться по стране с этюдником, вновь и вновь открывая для себя, чтобы запечатлеть на холсте, сказочную прелесть волнующейся степной травы и высоких полуденных облаков над равниной Камарги, радужные брызги прибоя, дробящегося о бретонские скалы, сонные заводи на Луаре, бесчисленные оттенки листвы виноградников Шампани... Может быть, это и в самом деле уже никому не нужно? Маршаны, правда, брались выставлять его холсты, похваливали колорит и композицию, но всякий раз при этом давали понять, что рассчитывать особенно не на что. «Вы понимаете, дорогой метр, пейзаж — это сейчас не очень...» 2
Стр.3
Жанровые вещи, написанные на исторические сюжеты, тоже не имели успеха, хотя «Отъезд из Вокулѐра» и удостоился, правда, нескольких благосклонных отзывов печати. Ему самому, всегда относившемуся к своим полотнам с придирчивой требовательностью, «Отъезд» нравился даже сейчас, спустя одиннадцать лет. Да, нравился ему, автору, но не публике. И неизвестно — кого же, наконец, следует отнести к категории ослов: публику или его самого, Жерара Бюиссонье? Очевидно, приходится признать, что осел — это именно он. И что Дезире была тысячу раз права, когда заявила ему о своем нежелании продолжать игру в романтику и голодать к вящей славе искусства... Во рту стало горько от попавшего на язык табачного сока. Бюиссонье сплюнул, развинтил и продул трубку, привычным движением пальца умял табак. Да, так она ему и сказала, именно такими словами, в позапрошлом году на Кот д'Азюр. Поездка в Жюан-ле-Пен, на которую ушли их последние сбережения, была ее затеей, сам он никогда не любил модных курортов... — Если не ошибаюсь, сеньор Бюиссонье?—раздался за его спиной незнакомый голос, произнесший испанские слова с сильным иностранным акцентом. Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и увидел перед собой незнакомца — крепкого, небольшого роста, в свободного покроя светлом костюме и сдвинутой на затылок панаме. — Не ошибаетесь,— с некоторым недоумением ответил Бюиссонье.— Чем могу служить? Незнакомец добродушно улыбнулся: — О, я просто увидел и взял смелость подойти! Я вчера... как это... имел быть в «Галериа Веласкес», на ваша экспозиция. Мое имя есть Брэдли, Аллан Райбэрн Брэдли. — Очень приятно… Бюиссонье пожал протянутую руку, та вцепилась энергично, с деловой хваткой.— Если вам удобнее, мы можем говорить поанглийски. — Неужто умеете? — обрадовался тот.— Тем лучше, будь я негр, не придется выламывать язык. Послушайте, мистер, вы сейчас свободны? Я бы предложил зайти пропустить по глотку — суббота ведь, в такой вечер грех не дать себе разрядку. Как вы на это смотрите? 3
Стр.4
Жерар ответил не сразу. Пить с незнакомыми он не любил, а тем более пить на чужой счет и не иметь возможности ответить встречным угощением. — Спасибо, но я... сегодня меня не особенно тянет на выпивку, честно говоря... — Бросьте, мистер! — Брэдли ободряюще потрепал его по локтю.— Бросьте, говорю, аппетит приходит во время еды. Впрочем, может, вы нацелились подцепить девочку? Нет? Тогда пошли! Пошли, что вам еще делать — вот так одному и торчать на улице? «Резонный вопрос»,— подумал Жерар. Или торчать одному на улице, или возвращаться в обшарпанную меблирашку в Барракас — сорок минут трястись в трамвае, а потом пробираться плохо освещенным переулком, мимо выставленных на тротуар зловонных мусорных баков. И если вернуться раньше полуночи, то есть риск встретиться с хозяйкой, которой не уплачено за два месяца. — Идемте,— согласился он.— Вечер у меня и в самом деле не занят. — ...Вот пить вы, европейцы, определенно не умеете. Нет, я имею в виду настоящие мужские напитки. Куда это годится — сидеть вот так над бутылкой кислятины! Все равно что заниматься созерцанием собственного пупа. Как в Индии, знаете? Есть у них там такие, сидит целый день и созерцает. Поэтому-то вас и сшибли с арены — по недостатку динамизма. Мы в Штатах подходим к этому делу иначе. Время — деньги, верно? Значит, если мне нужно дать себе встряску, я что делаю? Быстро хлопаю стаканчик-другой — вот так, на два пальца бурбону, а сверху сода. И через десять минут душа у меня уже ликует. А пить вино — чистая потеря времени, и потом это ведь страшно негигиеничный продукт. Ведь его как делают? Ногами. Ногами, будь я негр! Сам видел во Франции: фермеры лезут прямо в чан с виноградом и топчут его ногами. А ногито небось и не мыты, э? Тогда как вот это...— Брэдли протянул руку и пощелкал по горлышку бутылки,— это виски вырабатывается с соблюдением всех правил гигиены, можете мне поверить. Это я тоже видел, как его дистиллируют. Чистота неописуемая! Рабочие в белых халатах, все кругом блестит, трубопроводы из нержавеющей стали — ну просто операционная... Нет, что бы вы ни говорили, а виски — штука гениальная, не хуже водородной бомбы. Главное — действует быстро и безотказно. Вот коктейли эти всякие — это уже ерунда, питье для школьниц. Знаете, когда коктейль бывает полезен?
Стр.5