А.Ф.Писемский. Взбаламученное море
Роман в шести частях
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
1. Басардины
По улицам и полям усадьбы Спирова мела и передувала бестолковейшая
декабрьская вьюга: то зачем-то несла целое облако снегу и, выйдя за ворота,
тотчас же клала его на огромнейший и без того сугроб; то точно сверлом
сверлила и завывала в разбитое слуховое окно на барском доме, то с каким-то
упорством дула в зад скотнику Климу , рубившему перед скотным двором дрова и
не обращавшего на это никакого внимания. На крыльце избы стояла старуха
Михайловна, и с ней ветер как-бы заигрывал, крутя и завивая ее
истасканный
передник.
- Чьи такие, дедушка, это проехали? - окликнула она Клима.
- Басардины, надо-быть... к тестю едут.
- И то дело. Да, да!
- На балотировку, видно, ладят, - заключил Клим.
- Да, да! - согласилась опять с этим Михайловна; а потом, о чем-то
звонко вздохнув, вернулась в избу.
На Спировском поле, по переметенной и ухабистой дороге, действительно
тянулся целый обоз. На передней лошади ехал молодой дворовый малый, Митька.
Он сидел спокойно, как истукан, и только, когда его очень уж тряхнет в
ухабе, он моргнет носом и ткнет лошадь кнутовищем, на что та обыкновенно,
отмахнет ему хвостом.
В тех же санях, за спиной у Митьки, сидела горничная девица Дарья,
закутанная по самый нос в какие-то лохмотья. Странное явление представляли
собой эти два молодые существа: жизнь ли их очень заколотила, или их
организмы, питаемые круглый год постными щами и мякинным хлебом, содержали в
себе более лимфы, чем крови, но только пятидесятую версту они ехали вдвоем и
во все это время хоть бы переглянулись, пошутили бы между собой,
переговорили слова два-три. Митька, положительно можно сказать, даже ничего
и не думал; а Дарья всю дорогу смутно соображала, куда это она положила
барышнины чулки: старая барыня, как приедут на место, непременно их спросит,
а она и не помнит, куда их засунула.
За передней ехал сам барин, в розвальнях, парой гусем. Заложенный у
него на вынос сивый меренок, по прозванью Репейник, обнаруживал удивительное
старание. Он вез, потел, обтирался и все-таки вез, как будто бы сотни
начальнических глаз смотрели на него и любопытствовались его усердием, между
тем как шедшая в корню сухопарая саврасая кобыла решительно парализовала все
его старания. Лошадь эта, пока дорога шла еще прямая, везла кое-как; но
чуть-чуть встречался крутой поворот, или надобно было обойти какую-нибудь
рытвину, так сейчас же и терялась: не понимала она, как это сделать надо,
или ей трудно было ладить со своим неуклюжим телом, только непременно сядет
в хомут, начнет болтаться из стороны в сторону и по крайней мере с полверсты
не уставится. На подобное неравенство в распределении трудов сидевший
кучером задельный мужик Потап, так как настоящих дворовых кучеров уже не
хватало, не обращал ни малейшего внимания: все его старание было направлено
на то, чтобы самому как-нибудь примоститься на облучке, к которому он скорее
изображал собой касательную линию, чем сидящего на нем человека. Едва
позаберется несколько поспокойнее, как сани занесет в его сторону, и поехал
вниз; опять начнет забирать вверх, - да так всю дорогу, даже пот прошиб!
На все эти проделки с Потапом барин, мужчина с проседью, но довольно
еще молодцеватый, в потертой медвежьей шубе и шапке с собачьим околышком,
надетой несколько набекрень, смотрел не без удовольствия.
- Опять съехал? - говорил он, слегка улыбаясь, когда Потап, спустившись
с саней до самого горла, отчаянно хватался за передок.
- Ты сиди крепче! - советовал он ему.
На все это Потап отвечал сердитым взглядом и забирался на передок почти
с ногами.
Барин между тем переносил свое внимание на другие предметы.
"Ишь, как дугу-то погнуло", - думал он, глядя, как сбившаяся с
панталыку коренная шла совершенно боком.
На закраине поля замелькали какие-то черные пятна.
"Кусты это или деревья, чорт знает?" - продолжает он соображать с
заметным вниманием.
"Кусты!" - решал он мысленно и самодовольно.
Налетевшая вьюга заслепляла ему глаза. Он повертывался и начинал
смотреть в другую сторону.
Волновали ли в настоящую минуту какие-либо иные, более серьезные мысли
и более раздражительные чувствования этого, как мы увидим впоследствии, отца
довольно многочисленного семейства, - мы не знаем и даже имеем все основания
подозревать, что как к совершенному им теперь пути, так и вообще ко всей
громаде плывущей на него жизни он относился довольно созерцательно и
совершенно спокойно.
Ехавшая за розвальнями тройка, в крытых санях, представляла собой
гораздо больший порядок: лошади все в ней были одной масти, коренная шла
даже с некоторой гордостью. Молодой кучер Михайла, с черкесским лицом,
стройный, перетянутый ремнем с посеребренным набором, ловко сидел на
облучке. Пожилой лакей, хоть и в очень старинной, но заметно
сбереженной
гороховой шинели, с несколькими воротничками и со светлыми пуговицами, тоже
привычно сидел рядом с ним и, при малейшем наклонении саней на его сторону,
сейчас же соскакивал и подпирал их плечом. Видно, он понимал, что едет с
дамами, из которых одна, молоденькая, с прелестным, свежим личиком,
беспрестанно выглядывала из-под опущенного фордека и, оглянув окрестность,
снова опускалась в глубь саней, приговаривая с досадой:"нет еще, далеко".
Сидевшая с ней пожилая дама, казалось, и не слыхала этих восклицаний.
Если бы какой-нибудь художник захотел изобразить идею житейской
озабоченности в виде женщины, то лучшего образца не нашел бы для себя, как
эта дама, с впалыми, желтоватыми щеками, с довольно еще светлым, умным
взглядом черных глаз, но который весь был погружен в себя и ушел в глубь
души. В противоположность своему на все спокойно взиравшему супругу, своей
пятнадцатилетней дочери,
чем-то своим,
должно быть, занятой,
противоположность наконец вялой и далеко не заботливой прислуге, - она одна
тут обо всем думала и над всем бодрствовала.
Трудно перечислить, сколько забот, предположений, надежд
и опасений
в
Стр.1