Для историка остается едва ли не единственный способ попасть в поле общественного внимания, не «поступаясь принципами» науки, — писать историю памяти. <...> Александр Маркович Эткинд пишет историю памяти «трех поколений» — раннесоветских отцов, их позднесоветских детей и постсоветских внуков — о «жертвах советских репрессий» (с. <...> Постулируется, что травматический опыт нации, загнанный в подвалы психики, разрушает ее коллективную личность. <...> Цензура советского Сверх-Я приводила к тому, что память о репрессиях прорывалась в публичную сферу странным, «кривым», жутким образом в произведениях авторов, которые «писали научные и ненаучные труды, сочиняли музыку или рисовали» (с. <...> В постсоветское время, считает Эткинд, ситуация не претерпела принципиальных изменений. <...> Наше горе о жертвах сталинского террора «и сейчас кривое» (с. <...> 13), которая рас245 № 3 2016 С.Е. Эрлих сматривается в качестве кривого зеркала русского террора: в литературных текстах «катастрофическое прошлое» поэтически преображается, «память превращается в воображение» (с. <...> Ограничивая анализ преимущественно текстами авторов «первого ряда», Эткинд следует не только в русле ленинской метафоры «великий писатель — зеркало» (Ленин 1968). <...> Разделение травмы и горя исключительно между поколениями потомков, на мой взгляд, не совсем корректно. <...> Его следовало бы расширить за счет выживших жертв советского террора, а также их родственников, друзей, коллег и прочих современников. <...> Вместе с тем Эткинд предлагает различение травмы и горя по другому основанию, которое не сопрягается 246 с первым. <...> В данном случае он отталкивается от идей Фрейда, утверждавшего, что если травматический опыт не преобразуется в воспоминание о прошлом, то он повторяется в «качестве нынешнего переживания» (с. <...> «Раскопки» — узнавание прошлого — создают предпосылки для изживания травматических страданий. <...> Для продуктивной работы горя одного знания недостаточно. <...> Без публичности работа <...>